Alex Fisich (alexfisich) wrote,
Alex Fisich
alexfisich

Categories:

Три стиля православной религиозности в царской России

Будучи внуком священника - атеиста с большим интересом прочитал материал о житии православных при царе:
"Без духовных скреп. Заметки о религиозности в дореволюционной России" очень толкового автора

Верующие убивают архиепископа Амвросия

Драматичность отношений православных между собой, прямо проложившая путь через Февраль к Октябрьской революции и построению царства божия на земле в его советском изводе не может не заинтересовать всякого, кто чает СССР-2.0.

Три стиля религиозности в старой России
Воображаемая православность дореволюционного общества — одно из самых распространенных заблуждений. Сейчас я попробую кратко объяснить, как на самом деле выглядела религиозность позднеимперской эпохи. Название "Без духовных скреп" присвоено тексту потому, что трудно представить нечто менее похожее на эти набившие осокмину (но при том крайне неопределенные) скрепы, чем реальное православие старой России.
Начнем с того, что православие, догматически и организационно единое, на самом деле разделялось на три "религиозных стиля". Тут видна некоторая аналогия с "низкой", "широкой" и "высокой" церквами внутри Церкви Англии, но эта аналогия неполная — для англикан каждый отдельный приход принадлежит к тому или иному стилю, а в России все три стиля уживались внутри одного прихода и храма, в рамках общего богослужения.
Первый стиль мы можем условно назвать "народным" — это очень–очень средневековая, примитивная крестьянская вера, без всяких богословских представлений, даже без простого понимания слов молитв, но зато со страшной любовью к артефактам (мощи, чудотворные иконы, могилки старцев и т.п.) и к обрядности, богословский смысл которой верующему чаще всего неведом, а также к любого рода декорации — пышным иконостасам, позолоченым куполам. Это религиозный стиль простого народа, который поддерживали практически все люди без образования либо с начальным образованием.
Это вера крестьян и мещан малых городов, то есть основной народной массы. Из имущего класса данный религиозный стиль характерен только для самой малообразованной его страты — купечества; отношение всех образованных сословий к такому типу веры — от пренебрежительного до настороженного. Из духовенства сторонниками данного стиля являются только монахи — это единственная страта духовенства, где есть (иногда даже на высоких должностях) совсем простые люди. Если объяснить дело грубо, то адепта данного стиля подозревают в том, что Святая Троица по его мнению состоит из Иисуса Христа, Божией Матери и Николая Чудотворца — в это и сейчас верят миллионы автомобилистов, украшающих свои торпеды именно этой версией иконы Троицы.

Второй стиль можно охарактеризовать как "катехизический". Этот стиль предусматривает понимание сути религии, как богословской, так и моральной, но в простом изложении, обходящем все смутные и проблемные места, возникавшие при столкновении религии с новейшими открытиями науки и социальными теориями. Катехизическим я назвал данный стиль потому, что его основой являлся знаменитый Филаретов катехизис — четкое, суховатое изложение церковной догмы, на котором было основано преподавание Закона Божия во всех учебных заведениях с середины 19 века. Сторонники катехизического стиля продолжают верить в мощи святых, чудотворные иконы и чудеса в прошлом. А вот юродивые и чудеса в настоящем уже вызывают у них некоторые подозрения. Вопросами о противоречии между наукой и религией (или об отношении религии к несправедливостям текущей общественной жизни) эти люди стараются не задаваться; к духовенству они относятся в целом уважительно, но без фанатичного поклонения.
Данный стиль религиозности был самым малораспространенным. Его носителем в эпоху Николая II были преимущественно пожилые, консервативные, почтенные дворянки. Мужчины–дворяне принадлежали к этому стилю, только если у них не было формального образования. В духовенстве сторонников у этого стиля было мало, может быть, какие–то пожилые священники низшего уровня образования (духовное училище) в провинции.
Такая ситуация выглядит парадоксальной — ведь на формирование именно этого типа религиозности была направлена вся казенная система обучения Закону Божию, от церковно–приходской школы и до университета. Но, не менее парадоксальным образом, весь этот громоздкий учебный механизм на самом деле не работал. В начальной школе, из–за небольшого курса, незаинтересованности законоучителей и сложностей с непониманием детьми церковно–славянского до учащихся не удавалось донести никакой информации. В средней школе, а уж тем более в высшей, законоучитель не умел объяснить, откуда взялась вода для всемирного потопа, как соотносится творение мира за семь дней с геологическими эпохами и пр., что приводило учеников к полному презрению к предмету. Исключительную неуспешность Закона Божия в учебных заведениях можно легко сопоставить с современным курсом ОБЖ, который читается повсеместно десятилетиями, но не оставляет ни малейшего следа в душах и умах учеников.
Третий стиль религиозности можно назвать "профессиональным", по простейшей причине — он с начала 18 века поддерживался в среде духовенства через духовно–учебную систему, то есть духовные семинарии и академии. Профессиональный стиль — это уже почти протестантизм, более всего он похож на "широкую" ветвь англиканской церкви. Сторонники данного стиля имеют осознанную веру и делают упор на моральную сторону религии, они привержены к регулярному богослужению, но еле терпят, ради простого народа, разного рода артефакты и дополнительные обряды (типа крестных ходов). Культ святых как таковой вызывает у них подозрения; раз он есть, надо его терпеть, но не надо форсировать (не случайно за два века синодального периода было менее десяти канонизаций). В чудеса они просто не верят, как в настоящем, так и в прошлом, но не признаются в этом, чтобы не раздражать простецов. Этих людей интересуют противоречия между наукой и религией, и они считают их примиримыми, преимущественно за счет символического восприятия Библии (семь дней творения на самом деле это эпохи и пр.); приблизительно так учат в семинариях и сегодня.
Сторонников у профессионального стиля было мало и очень мало, но все они были важными людьми. Во–первых, к профессиональному стилю принадлежали архиереи, ведь все они никогда не были монастрскими монахами, они получали высшее духовное образование и делали карьеру на духовно–учебной службе, то есть в самом рассаднике данных взглядов. Во–вторых, через духовные семинарии такие взгяды становились наиболее распространенными и в среде рядового духовенства. И самое главное, к данному стилю православия традиционно принадлежали цари и высшая бюрократия (ну уж если не принадлежали, так притворялись).
Кроме трех стилей веры существовал еще один стиль мышления, который скорее можно назвать стилем разуверивания. Назовем этот стиль "ново–барским", так как стиль дворянства николаевской эпохи был скорее "катехизическим", и этот стиль стал преобладать в дворянской среде лишь в послереформенную эпоху. Сторонники "ново–барского" стиля есть люди в чем–то верующие, а в чем–то и вовсе неверующие. Они твердо верят в Христа, загробную жизнь, ад и рай. В то же время, если им сообщат, что Ноев потоп это выдумки, они не станут спорить и согласятся. Чудеса святых, мироточащие иконы и т.п. им кажутся суеверием простого народа. О религиозных обрядах у них нет никакого мнения, кроме того, что они малопонятны и скучны — церковь они посещают лишь для крещения, венчания и отпевания, и что там происходит, они не понимают. Эти люди не молятся (хотя дома у них есть икона в красном углу), не исповедуются и не причащаются — но не станут перечить тем, кто привык это делать. Отношение к любому духовенству у таких людей пренебрежительное, просто до отвращения. Когда они помирают, верующие домочадцы могут уговорить их исповедываться и причаститься, но, пожалуй, они сделают это только чтобы не расстраивать близких.
Этот странный стиль религиозности–нерелигиозности с эпохи Александра II считался обязательным для всякого, кто закончил хотя бы шесть классов гимназии, а также для любого дворянина. Даже самые набожные люди автоматически соглашались с тем, что аттестат зрелости чудесным образом приводит религиозные взгляды его получателя в описанное выше состояние. Даже богомольные родители не надеялись уговорить сына–гимназиста читать молитвы, считая это делом заведомо бесполезным. Если ученик среднего ученого заведения отказывался в процессе обучения разувериваться, над ним к старшим классам начинали издеваться товарищи. При попадании в университет такой уникум получал уже репутацию дауна, и с ним не разговраивали соученики. В общем, к началу 20 века сия странная недорелигиозность была обычнейшим делом для всего барского / образованного класса. Только люди совсем старые, воспитанные в николаевскую эпоху, еще поддерживали "катехизический" стиль православия. И только люди самые высокопоставленные, уже на уровне товарища министра, были вынуждены притворяться сторонниками "профессионального" стиля. Старшие чиновники, на уровне губернаторов, были вынуждены часто посещать разного рода официозные богослужения — и все, от церковного нищего до настоятеля храма, прекрасно понимали, что губернатор с университетским образованием дома не перекрестит лба, а последний раз причащался он в глубоком детстве. Раз в году чиновники сдавали начальству справку о говении (пост–исповедь–причастие), и все эти справки были просто куплены; даже тем, кто и на самом деле говел, было уже неудобно получать справку даром по–честному, и они стояли в общей очереди за фальшивой справкой.
Ну и разумеется, со всеми этими людьми сосуществовали атеисты современного типа. Атеисты состояли из двух групп — либо это были высокоразвитые люди с высшим образованием (можно считать это "сайентистским атеизмом"), либо люди с каким–то образованием и с противоправительственными убеждениями (можно считать это "политическим атеизмом"). Атеисты обычно не скрывали своих взглядов, так как им ничего не угрожало ни в личном, ни в карьерном плане (открытый атеист мог спокойно дослужиться где–то до сенатора), поэтому о них в художественной и мемуарной литературе обычно говорится прямо.
Теперь, вооруженные этим ценным знанием, вы можете по–новому взглянуть на давно знакомых персонажей русской литературы и догадаться, к какому из описанных типов относится их религиозность; также понятнее станут и мемуары — ведь для мемуаристов всё, о чем я пишу, было просто подразумеваемым и не заслуживало упоминания.

Религиозные практики
Религиозные практики старой России — предмет интенсивной мифологизации. Современные т.н. "воцерковленные" православные тяготеют к весьма экзотическим практикам, в полной мере современным и никогда ранее не встречавшимся. Однако же, они не готовы это признать и с горячностью выдают свои новации за реконструкцию поведения, якобы свойственного людям старого времени. Попробуем разобраться, как на самом деле выглядела религиозная жизнь в конце 19 — начале 20 века.
Первое, что нас удивляет — отсутствие евхаристической концентрации, типичной для нашего времени. Все православные поголовно причащались один раз в году, обычно на Великий пост. Основная масса верующих говела (то есть постилась и затем исповедывалась) также один раз в году, и только некоторое количество наиболее рьяных православных делало это четырежды, в главнейшие посты. Связь глубокой религиозности с частым принятием причастия в умах людей того времени отсутствовала. Литургия регулярно завершалась тем, что священник, за отстутствием причастников, сам потреблял Святые Дары, что никому не казалось выражением маловерия паствы. А уж современную богословскую идею о том, что в идеале литургия должна заканчиваться общим причастием для всех, на ней присутствовавшихся, дореволюционный священник просто счел бы ужасной ересью.
Столь же холодноватым показалось бы современному православному и старинное отношение к исповеди. Исповедь в начале прошлого века принимали по–разному. Пожилые священники попроще чаще всего вообще не задавали вопросов, выслушивали всё, что угодно было сказать кающемуся, и без лишних слов отпускали грехи. Священники помоложе могли задавать короткие наводящие вопросы, но особенно лезьть в душу к людям, которые не попросили об этом прямо, не было принято. А лезть к тем, кто попросил, не было ни привычки, ни времени. Никаких эпитимий священники не накладывали, если их об этом не просили. В чем бы человек не признавался, идея отлучить его от причастия священнику просто не приходила в голову. Ни о каких замшелых канонах Вселенских соборов духовенство просто не имело понятия.
Сегодня великое множество священников, по непрерывным просьбам своих прихожан, превратилось в гуру и начало старчествовать. Священники находят простодушным последователям женихов и невест, объясняют, какой работой им заниматься, где жить, что покупать и продавать, а иные из них (даже мне знакомые) доходили и до пояснений, в какой позе супругам заниматься сексом.
Ничего подобного в старой России не происходило. Священник вопринимался людьми исключительно как совершитель обрядов, или на худой конец законоучитель в учебном заведении. Мысль о том, что основная работа священника это не бормотание по книжке, а подача персональных советов и указаний, разрешение личностных проблем, отсутствовала полностью и всецело. Если бы какой–то идиот решился спросить у священника указания, покупать ли ему корову или граммофон, священник то ли бы не знал от удивления, что и отвечать, то ли бы велел ему просить у бога прибавления ума.
Такое утверждение полностью противоречит тому, о чем мы привыкли читать. Что же старец Зосима из "Братьев Карамазовых" или Иоанн Кронштатский? Да, разумеется, старцы Зосимы, вполне соответствующие современным представлением о старчестве, имелись и в те годы. Но такие люди были великой редкостью (а уж Иоанн Кронштадтский — и просто исключением из всех правил); старец, пользовавшийся уважением людей, случался не в каждом большом монастыре, люди шли к нему за сотни километров. Нынче же не только в любом монастыре, но и в самом простом приходском храме можно без труда обнаружить по три старца Зосимы на каждую дверь.
Привычка к посещению храма у людей была весьма и весьма различной. Пожилые богомольные женщины, не имевшие больших занятий, ходили на богослужения часто. Занятые верующие люди считали нормальным ходить в храм по большим праздникам. Кое–кто ходил и каждое воскресенье. Но, в любом случае, никому не приходило в голову связывать искреннюю религиозность с обязательным еженедельным посещением богослужения. Человек, считающий себя глубоко верующим, без зазрения совести ходил в храм пять–десять раз в году.
Об этом же говорит и число церквей — в 1913 году на одну приходскую церковь приходилось 2900 человек православного населения (то есть 1400–1500 человек взрослых). Разумеется, даже в переполненном состоянии эта церковь не могла вместить и половины своих прихожан, а нормальная ее посещаемость в обычное вокскресенье вряд ли превышала 5% от численности взрослых в приходе. Столь же очевидно, что священник не мог выступать руководителем в повседневной жизни и истинным, а не формальным, духовным отцом для столь большого количества людей.
Все имеющиеся свидетельства говорят о том, что простой народ более, чем богослужение, любил любого рода движуху — крестные ходы, выносы чудотворных икон, освящения новых церквей, парадные архиерейские службы и т.п. Очевидно, что эти события были для занятых и задерганных людей той эпохи прекрасным отдыхом и развлеченем. Но, как ни любил народ артефакты и связанную с ними активность, жестковатое церковное начальство следило, чтобы, не дай бог, не объявились новые святыни. Все многолюдные (и доходные для местного духовенства) народные сборища допускались лишь там, где они существовали веками, фабрикация новейших чудес пресекалась. Батюшка, у которого в церкви объявилась мироточивая икона (сейчас таких имеется несколько тысяч), немедленно был бы отправлен показывать эту икону якутам — по этой причине бог и не производил в ту эпоху чудес мироточения.
Ну и наконец, коснемся постов. Да, люди в старину постились, но не все и не поголовно. В большие посты продажи мяса падали на 30–35% в регионах с полность православным населением, то есть постилась где–то треть горожан. Обычай поститься в среду и пятницу уже уходил, такой пост был признаком особо рьяного православного. Разумеется, все сказанное относится как минимум к зажиточным мещанам. Крестьяне и городские бедняки если так мало мяса, что не есть мясо именно в посты и чуть чаще есть мясо не в посты не составляло для них затруднения. Кстати, корова не ведает про посты и доится непрерывно — так и молоко от нее все пили также непрерывно.
Из всего вышесказанного видно, что мир религиозности старой России ушел навсегда. Как бы сегодня ни пытались организовать православные люди свою жизнь, дважды войти в одну реку не получится. Современная религиозность в любом случае будет другой, что и есть естественно и правильно.
Столкновение разных подходов к религиозности
Трем стилям православной религиозности, описанным выше, было трудновато уживаться друг с другом. Точнее, средний, "катехизический" стиль более или менее совмещался с двумя другими, а вот между "народным" и "профессиональным" случались конфликты.
Самый известный из этих конфликтов — растерзание верующими московского архиепископа Амвросия (Зертис–Каменского), имевшее место в 1771 году. В Москве сделалась эпидемия чумы, и архиепископ распорядился убрать почитаемую народом Боголюбскую икону, так как целование этой иконы способствовало, по его правильному мнению, распространению эпидемии. Насколько архиепископу казалось естественным отдавать подобное распоряжение, настолько же православному народу казалось естественным, что всякий, сделавший подобное, есть нехристь и враг веры, которого следует разорвать на куски — как и было поступлено. Долговременные последствия этой истории мне неизвестны. Как поступали с иконами в последующие эпидемии — может быть, кто–то из читателей знает и сообщит.
Весь 18–й век архиереи и Синод относились к попыткам внесения "народного" стиля православия в профессиональную среду жестко. Для примера, в 1723 году Черниговский епископ Иродион послал в Синод доношение, в котором доносил, что пятого мая поп Терентий, служивший в одной из черниговских церквей, видел вместе со знатными людьми, как образ Богоматери испускает слезы. Слезы собрали в сосудец, и они стали исцелять болящих. Такие истории в современной РПЦ приключаются раз в месяц, но вот реакция старинного церковного начальства была совсем иной: образ и стекшие от него слезы прислать в Синод, запечатав в удобный для этого ковчег, а попа Терентия выслать под крепким караулом. Два года провел поп Терентий в застенке, и Синод был настолько милосерден к нему, что его просто лишили священства и били кнутом нещадно (а могло выйти и много хуже).
Разумеется, перед нами типичный пример взаимонепонимания сторонников двух стилей. Все хотят хорошего. Поп Терентий, выходец из народа, верит, что чем больше артефактов и чудес, тем лучше. Архиереи, державшиеся профессионального стиля веры, считают, что имеющиеся мироточивые иконы могут оставаться таковыми (лишь потому, что народ взбунтуется, если их убрать), а вот новых не надо, дополнительно позориться незачем.
Надо было как–то объяснять попам Терентиям, в чем они неправы. Вначале эта профессиональная линия проводилась кнутом, а затем убеждением, через развивающуюся систему духовно–учебных заведений. К 19–му веку нравы заметно смягчились, кнут спрятали в кладовку, но и духовенство к тому времени уже твердо усвоило, что мироточивые иконы в храмах появляться не должны, попы Терентии перевелись, и более образованные священники нового поколения уже сами стали искренне стесняться мироточивых икон.
Священники были постепенно переделаны / переубеждены, но, разумеется, о реальной переделке народного православия не могло быть и речи. Народная масса была столь огромна и столь малоубеждаема, а мысли людей столь загадочны, что даже перед весьма обширной сетью церковно–приходских школ, развернутой к 1900 году, не ставилось задача борьбы с религиозными предрассудками. Детей учили молитвам, священной истории в кратчайшем изложении, азам катехизиса, но попыток борьбы с суеверием, верой в артефакты и чисто обрядовым восприятием религии не делалось.
Казалось бы, к 1900–му году система стабилизировалась. Народ немножечко замечал, что духовенство верит как–то не на народный манер — например, что архиереи по возможности игнорируют любимые народом манипуляции с артефактами, типа крестных ходов с чудотворными иконами — но и эта практика существовала так давно, что сама уже казалась православным обычаем. Стороны чуть ворчали друг на друга, посмеивались друг над другом, но по большому счету всё было спокойно и безопасно. Внезапный удар по спокойствию был нанесен с самой неожиданной стороны — из императорского дворца.
Императрица Александра Федоровна, по плохо установленным причинам, к 1900–му году неожиданно перешла к православию "народного" стиля. Трудно понять, что привело немку с первоначальным протестантским воспитанием к столь экзотическим для ее среды воззрениям. Традиционное объяснение — стремление получить чудесную поддержку и родить наследника, а затем беспокойство за его здоровье. Но, так или иначе, императрица полюбила именно то, что казалось людям из высшего общества наиболее дурновкусным — чудеса святых, юродивых, земельку с могилок старцев и пр.
Первым проявлением этого стала канонизация Серафима Саровского в 1903 году. Серафим Саровский — настоящий народный святой, с медведем, видениями, очень сомнительными пророчествами, чудотворным горшком, который надо надевать на голову для исцелений, и канавкой, через которую не может перейти злая сила. Культ Серафима существовал в народе непрерывно, зародившись еще при его жизни, паломники валили валом, Саровский монастырь процветал, но о канонизации такого святого не могло быть и речи — уже 200 лет Синод канонизировал только ученых архиереев чистой жизни, по одному в 50 лет. Но императрица надавила — и Синод очень неохотно пошел на попятную. В последний момент архиереи пытались представить императрице довод, подогнанный под "народное" православие — мощи св. Серафима представляют собой костные останки, а народ привык к тому, что тела святых остаются нетленными (разумеется, с точки зрения самих архиереев это ровно ничего не значило). Но и с этим затрудненим легко справились — акт освидетельствования мощей был фальсифицирован. Народ вокруг императорской четы ликовал, духовенство было расстроено — императрица всунулась не в свое дело, вела себя неподобающим образом, сбивала простых людей с толка, потакая их предрассудкам.
Пока одни архиереи тихо ворчали, осуждая царей в кулуарах Синода, другие, более сообразительные, попытались использовать религиозность Александры Федоровны на пользу своей карьеры. Последствия оказались просто ужасными. Группа петроградских духовных лиц решила улучшить свое положение, подобрав для императрицы народно–православного гуру, которого бы они так или иначе контролировали бы. После нескольких неудачных опытов ими был представлен ко двору Григорий Распутин (разумеется, первичный план провалился, и гуру немедленно вышел из–под контроля).
Все последующие события я считаю удивительными и не имеющими аналогов в истории — традиционный религиозный подспудный конфликт высшее духовенство — народ преобразовался в конфликт высшее духовенство — дворец, в котором императрица, бог знает почему, взялась исполнять партию народа. Самое странное, что взявшись выступать в качестве представителя народа, интровертная Александра Федоровна не позаботилась известить о том народ, который искренне не заметил в ней защитника простонародной религиозности, с годами всё менее ее любил, а к моменту революции и просто возненавидел.
Распутин, несомненно представлявший простонародную религиозность в самом ее безобразном, нутряном (хлыстовском, по мнению многих) виде, быстро ухитрился расколоть церковное руководство. Большинство архиереев его открыто ненавидело, меньшинство стремилось заручиться его поддержкой — но за это меньшинство было ненавидимо большинством. В общем, церковный мир пришел в такую конфигурацию, в которой к концу проблемного царствования Николая II находились уже все общественные институты — все рассорились, разодрались и начали кататься клубком. Заметим, что церковь однозначно и мгновенно поддержала Февральскую революцию, прекратив поминать царя за богослужением на следующий день после его отречения.
Если сторонником профессиональной религиозности приходилось терпеть религиозность народного типа в народе, то ее было просто невозможно было терпеть в человеке, близко общающемся с императорской четой. И это привело к тому, что Распутина возненавидели не только архиереи, но и все прочие сторонники профессионального религиозного стиля — то есть все старшие бюрократы. Поскольку Распутин, надеясь на свою удачу, все более и более хамел, его затем возненавидели и люди с религиозностью "ново–барского" типа — а это уже были все поголовно издатели, журналисты и читатели газет, то есть как раз та прослойка общества, которая и именовалась тогда "общественностью".
И тут конфликт, когда–то имевший в своей основе выбор императрицей "неправильного" религиозного стиля и традиционные, весьма умеренные, трения между "народной" и "профессиональной" моделью православия, начал приобретать эпические черты. Дальнейшие события — травлю Распутина в прессе, потерю императорской четой всяческой общественной репутации, общее убеждение в аморальности и государственной измене Александры Федоровны, и дальше и дальше, вплоть до казни Романовых — знают все.
Разумеется, события эти были комплексными, и имели множество одновременно действующих причин. Мой рассказ направлен лишь на то, чтобы подчеркнуть менее понятный сегодня аспект старинного конфликта. Он развивался так, как развивались многие конфликты эпохи — маловажное первоначальное столкновение, ответная эскалация со стороны обиженных, ответная эскалация со стороны обидевших — и вот уже конфликтующие вцепились друг в друга без надежды на примирение в обозримой перспективе.
В этом смысле неуместная инициатива императрицы по канонизации Серафима Саровского подобна, например, нападению полиции на демонстрацию студентов на Татьянин день 1899 года. Первое событие привело, через множество промежуточных шагов, к тому что в 1916 году 90% населения России считало императрицу германской шпионкой. Второе же, также через массу промежуточных событий, привело к заметной революционизации студентов, а затем, к 1911 году уже и к конфликтам между правительством и профессурой — а это, в свою очередь, дало России к 1914 году образованный и правящий класс, в котором люди моложе 40 лет с юности были приучены относиться к правительству с омерзением. И странно было уже вспоминать, что еще 20 лет назад первичный конфликт был чем–то совсем безобидным — ну, например, монастырское начальство гоняло паломников, желавших взять чудотворную земельку с могилки непризнанного старца.
Источник


Subscribe

promo alexfisich june 24, 2014 12:00 2
Buy for 10 tokens
Тула, 22 июня 2014 года. Пикет за признание Донецкой Народной Республики и Луганской Народной Республики. Суть времени, Родительское всероссийское сопротивление, Тула, 2014 год.
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 6 comments